Романистические следы авторского права: генезис идеи защиты

1. Авторские отношения в античности: рефлексия исследовательского выбора

Стремление учитывать факты античного быта, связанную с ними судебную практику и аналитику при исследовании проблематики защиты авторских прав закономерно и объяснимо.

Высокоразвитые народы прошлого выявлены и классифицированы [43]. Они во многом предвосхитили гений современного человека.

П.В. Крашенинников, упоминая «первые в истории человечества цивилизации, возникшие примерно 5–6 тысяч лет назад», уточняет, что для того периода характерен «нерасчлененный конгломерат культуры», который «начал распадаться на продукты специализированных систем деятельности» [30].

С.С. Алексеев называет древнейшие культурные пласты Египта и Индии «начальными стадиями» цивилизации, охватывающей «всю «видимую» эпоху человечества» [1; 2], но развитие цивилизации усматривает именно в античности [1].

Наблюдения за относимыми фрагментами истории до начала эллинизма при выборе ориентира – идей и приемов правового воздействия – для системы защиты авторских прав могут констатироваться без какого-либо значения и последствий. С точки зрения авторского права, есть смысл отличать античного философа, ритора, грамматика, оратора, знатока «латинской науки» от индусского брамина, египетского жреца и любых иных мыслителей древности, продуцировавших и накапливавших уникальные для человечества знания (халдейских мудрецов, кельтско-галльских друидов, индейских прорицателей чаки и ах-менов, сибирских шаманов и т.д.).

Античный автор ощутимо присутствует в проповедуемой им «духовной практике», претендует на уважение своего творческого вклада окружающими, развивает собственные оригинальные приемы, открывает новые жанры, проповедует авторское самосознание, не исчезает в представляемой им школе, а укрепляет ее влияние своей фигурой, получившей признание.

Датский юрист В. Веинке пишет о том, что искажение произведения осуждалось в Индии «много раньше», чем в античных Греции и Риме [9]. В отсутствие какой-либо аргументации это утверждение элементарно принимается на веру и постепенно становится общим местом в нашей юридической литературе [23; 35; 36]. Вряд ли здесь имеет место преклонение перед «всем иностранным», скорее – следование сторонней научной линии без проверки ее обоснованности. В Древней Индии (как и всюду) наказывалось вмешательство в религиозные тексты. Сакральные каноны не следует путать с авторским правом.

Древние египтяне, народ, «который, как известно, искусен в изобретениях и научных открытиях» и у которого «все виды краж были дозволены и безнаказанны», упоминаются в суждениях Авла Геллия о явных и неявных кражах (furtum manifestum и furtum nес manifestum) (Gell., N. Att., XI, 18, 15–24) [10]. Имеются основания полагать, что антикварий вслед за Марциалом называет кражей в том числе посягательство на творческий результат, осуждаемое его соплеменниками в отличие от «древних египтян». В примечании-комментарии к одному из суждений Геллия, цитирующего фрагмент о краже по книге Сабина «Гражданское право»1, сделана неоднозначная пометка: переводчик-комментатор (А.Г. Грушевой) в формулировке «Кто поднял брошенное чужое [имущество] с целью получения прибыли, обвиняется в краже вне зависимости от того, знал он, чье это имущество, или нет» (Gell., N. Att., XI, 18, 19) [10] заменяет словом «брошенное» («jacens») имеющееся в подлиннике слово «молчащее» («tacens»), ссылаясь на «бессмысленность» подлинного текста2. Однако смысл есть: произведения – «говорящее», а не «молчащее» имущество. Во-первых, они «говорят» сами по себе (в себе, за себя); во-вторых, прямо или косвенно указывают на автора… Как видим, незаметно, «между прочим»3 искажается история права (к вопросу о «вреде истории для жизни» по Ф. Ницше). Геллий, подчеркивая особенности римского частного права, последовательно упоминает изобретения и научные открытия египтян в одном ряду с квалификацией видов краж. Интеллектуальные достижения в Древнем Египте действительно не охранялись.

Какую же тогда социальную систему принимать во внимание и к какой традиции направлять вектор изучения правовых аспектов духовной деятельности в стремлении понять истоки? В свете изложенного ключевые ориентиры в начальной точке сравнительно-исторического анализа – Древняя Греция, Древний Рим, Византия.

Античность, например, предлагает специальную терминологию (actor, auctor, cena, demonstratio, pictura, plagiator, plagium, privilegium, textura и т.д. и т.п.), объясняет ее с позиции авторских прав, изобилует примерами борьбы за авторство, называет распространенные способы его фиксации, сообщает о юридических средствах против «похитителей чужой славы» (D. 47, 10, 15, 29). Весь этот уникальный информационный и юридический, в частности, массив полностью и безоговорочно заслоняется суждениями о привилегиях, о «молодости» авторского права, об отсутствии в Древнем Риме понятия исключительных прав и о неотносимости личных неимущественных прав к гражданскому праву в целом и авторскому в особенности, об авторских правах именно на произведения литературы, как будто других произведений мир не знал (некоторые из этих утверждений явно устарели), и т.д. и т.п.

Человек античного мира начал первым твердо и последовательно защищать собственное «творческое эго». Бессмысленно сейчас отрицать факты его борьбы за «моральные» права и его желание извлекать выгоду из своих креативных способностей путем введения интеллектуальных шедевров в гражданский оборот.

Марциал, например, не только обличал плагиаторов и писал не только о стремлении увеличить доходы от продажи своих творений (Martial, I, 66; XII, 47 и т.д.). Он знал о возможностях защиты принадлежащих ему прав, но не желал тратить силы и время на занятие судебными тяжбами. «По судам заставляет Тит таскаться, / Говоря мне частенько: “Выгод много”»4 (Martial, I, 17); «Предпочитаю писать, ты, друг-читатель, виной. / Ты ведь читаешь мои и по Риму стихи распеваешь, / Но ты не знаешь, чего стоит мне эта любовь. / Коль под защиту бы я Серпоносного храм Громовержца / Взял иль с несчастных взимал плату ответчиков я» (Martial, V, 16); «Пользы, пожалуй, и нет, но… мне приятно писать!» (Martial, V, 15); «Стряпчий какой-то стихи, говорят, мои щиплет. Не знаю. / Но коль узнаю, кто ты, стряпчий, то горе тебе!» (Martial, V, 33) и т.д. [34]. Эллины были склонны к сутяжничеству. «Народ обожает судьбища!» [44]. Меткое прозвище, данное П.В. Крашенинниковым, – «народ сутяг» [30] – применимо и к ним.

Плиний Младший отмечал неразрывную связь личности творца с литературным шедевром: «…Наши имена связывают с литературой, как собственность не нашу, людскую, а литературную» (Plin., Ep., IX, 23, 3; VII, 20, 3) [38]. М.Е. Сергеенко в примечании к этому фрагменту сообщает: «Книгопродавец, покупая книгу, не приобретал исключительного права на ее издание: авторского права Рим не знал» [38]. М.Е. Сергеенко демонстрирует совершенное владение правовым инструментарием. Однако юридический смысл вдохновенного восклицания Плиния не раскрывает. Думается, ригоризм ее примечания может и должен быть смягчен. «Историк, противостоя соблазну умозрений, должен увидеть перед собой живых людей, в конкретных жизненных условиях творивших историю. Тогда отпадет все невозможное и обнаружится единственно возможное» [20].

Критики «романистической» концепции авторского права не удостаивают своим вниманием процитированные и другие подобные откровения – о продаже произведений, об их неприкосновенности, о праве автора на защиту, о возможности предъявления иска к нарушителю и т.д. После приведенных извлечений трудно однообразно соглашаться с суждениями, отрицающими очевидное: «Не видно, чтобы кто-нибудь из них [древних авторов. – прим. Д.Б.] воспрещал или затруднял переписывание своих творений…» [42]; «Литературная собственность – понятие новейшего времени… Древнему миру было совершенно чуждо это понятие. Воззрения древних на авторский труд носили идеальный характер и исключали всякие представления о каком-либо материальном вознаграждении…» [25].

Как бы невзначай, мимоходом5, но резко, с заметной долей иронии свою точку зрения на романистическое авторское право обозначил А.А. Пиленко: «В библиотеке парижской Ecole de droit я видел диссертацию, озаглавленную: «Propri'et'e litt'eraire chez les Grecs et les Romains». К сожалению, за недостатком времени, я не успел познакомиться с этим курьезным сочинением» [37]. Можно только предполагать мотивы, скрытые в данной консервативной позиции: нежелание «доказывать очевидное», некий психологический барьер, «нота элегантного призрения» (Р. Сайм) или что-то еще. Вероятно, скептицизм Александра Александровича распространялся на любые сопоставимые усилия французских исследователей, освещавших в своих работах древнеримские аспекты авторских прав [47; 48; 49].

Э. Пуйе называет книги своих старших коллег – О.-Ш. Ренуара и М. Гастамбида – «прекрасными, уже старыми по времени их появления, но всё же молодыми… которые останутся, что бы ни делали их преемники, надёжными и верными проводниками» и предупреждает, что не намерен вдаваться во все подробности связанные с историей литературной собственности, поскольку «Весьма полную картину этой истории можно найти в превосходном трактате г-на Ренуара» [48].

Прав Н.Л. Дювернуа, филигранно подметивший: римляне знали «стеснения», связанные с авторским правом, «хотя и не вошедшие в кодекс гражданских институтов, но тяжко отражавшиеся на свободе экономического обмена» [21].

Сомнения классиков, безусловно, заслуживают почтения, самого пристального внимания и всестороннего толкования. Г.Ф. Шершеневич [46], А.А. Пиленко [37], В.Д. Спасович [42], Я.А. Канторович [25]… Воистину, звездный состав! Основоположники! Посеянные ими зерна всходят, прорастающие колосья набирают силу, питают живительной энергией (vis viva) поколения и поколения юристов, формируют фонд цивилистического наследия, олицетворяют зрелость, гармонию, чистоту и глубину. Всякая фактология, пестрая палитра примеров, «эссенция» античных авторских отношений, вызываемая из цивилистического небытия, должны сопоставляться с руководящими идеями классиков. Такое распределение функций, в силу которого истинность исторического факта проверяется в его соотношении с идеализируемым суждением (но не наоборот!), в данном случае только кажется парадоксальным, алогичным и ошибочным. Ars longa…6

2. Фактология борьбы за соблюдение статуса автора в античности

2.1. Подходы к переосмыслению отечественной цивилистической традиции

Анализ предпосылок и оснований обеспечения статуса автора в Древнем Риме в свете исследования проблем защиты авторских и смежных прав – неоднозначное и захватывающее направление.

Классическая доктрина игнорирует античный опыт в отношениях так называемой интеллектуальной собственности. Г.Ф. Шершеневич настаивал: «Авторское право, в смысле исключительного права распространения своего сочинения... было чуждо древнему миру». «Даже у римского народа, достигшего такого высокого правового развития, мы не встречаем никаких следов института авторского права» (курсив мой. – Д.Б.) [46].

Интересно, что профессор понимал под «следами института»? Весьма показательно в выделенной курсивом формулировке и отрицательное местоимение «никаких».

Если выделенное словосочетание предполагает любую социальную предпосылку, намечающуюся тенденцию развития, признак грядущего, тогда отрицание роли эллинов в процессе зарождения авторского права представляется нарочито категоричным. Древние творцы боролись за признание авторства, за прославление собственного имени, за неприкосновенность своих шедевров. Вошло в поговорку двустишие Вергилия «Sic vos non vobis…» («Так вот и вы не себе…»)7. Демосфен то ли восемь [38], то ли десять (Plut., Demosth., XXIV) [40] лет в острой внутриполитической борьбе добивался права на получение заслуженной награды – золотого венка за произнесение надгробной речи над павшими в битве при Херонее. И получил искомые почести после речи «О венке». За нарушение неприкосновенности произведений Зенона, «которые казались стоикам неудачными», стоику Афинодору – хранителю пергамской библиотеки, вырезавшему «неудачные» фрагменты, «пришлось плохо» (Diog. Laert., VII, 34) [18] (речь не о религиозной литературе!) и т.д. и т.п. Это ли не «следы»?

Если по логике «от противного» в процитированном выше суждении классика имеет место предложение отыскать норму, казус, толкование и любую иную примету комплекса юридических правил, регулировавших уж'e в то время однородные общественные отношения, но по роковому стечению обстоятельств не дошедших до современников в развернутой полноте воздействия на социальный уклад, затерявшихся в веках (скажем, в период, когда Западная Европа блуждала в Темноте Средневековья), не попавших в своды законов и тома научных трактатов («сумм»), оставшихся вне поле зрения глоссаторов и постглоссаторов, то подобная, сверхутилитарная постановка задачи полностью обесценивает привлекательную, казалось бы, идею о «следах института», превращает ее в провокацию, сравнимую с призывом отыскать черную кошку в темной комнате… Правда, пессимистические ожидания и здесь не вполне обоснованны. Дигесты, например, предусматривали иск о покушении на чужую славу – один из группы исков об оскорблении (actio iniuriarum): «Если кто-либо покусился на чужую славу, подав жалобу принцепсу или еще кому-либо, следует предъявить иск об оскорблении» (D. 47, 10, 15, 29)8.

Резкий контраст с позицией Г.Ф. Шершеневича составляет мнение С.А. Беляцкина, харизматично выделяющееся из общего ряда суждений дореволюционных цивилистов. С оговорками о степени интенсивности юридической защиты произведений в историческом аспекте и о верной постановке вопроса о защите «в наше время» он уверенно распространял на «плагиат и всякие недобросовестные действия с чужим манускриптом» известный античным юристам иск об оскорблении: «римское право в этих случаях не отказывалось давать потерпевшему actio iniuriarum» [5]. В точной градации эпох убеждает и сделанная С.А. Беляцкиным (там же) отсылка к суждениям Э. Пуйе, включая мысль французского ученого о праве авторов, которое «существовало во все времена» [48].

Всякая интерпретация авторско-правового учения Г.Ф. Шершеневича во избежание упреков в произвольности, оторванности от системообразующих идей классика должна учитывать два принципиальных момента: во-первых, определение Габриэлем Феликсовичем имущественной природы авторского права; во-вторых, исследование им этого права именно на примере литературных произведений – существенный момент, если согласиться, с тем, что с литературных творений начиналось превращение авторского права в институт права гражданского и учитывать объективные предпосылки первых литературных конвенций [37].

2.2. «Исключительность» исключительного авторского права (критический анализ концепции)

Тезис про «авторское право в смысле исключительного права» заключает в себе последовательную научную позицию, целостную концепцию. Г.Ф. Шершеневич отрицал «личные интересы» автора в содержании отношений, регулируемых авторским правом. Последователи Габриэля Феликсовича продолжили в той или иной мере нивелировать значение личной компоненты. Думается, отсюда следует сопоставление авторского права с правом «промышленной собственности» [45] – сопоставление на грани утраты идентичности института, воздействующего, что надо специально подчеркнуть, не только на отношения по использованию, но и по созданию духовных продуктов, а также по обеспечению их неприкосновенности от стороннего вмешательства. Из рассматриваемой имущественной концепции вытекает и утверждение о якобы производности личных неимущественных прав автора от исключительных [19]. По всей видимости, и идея о подотрасли исключительных прав [33] – отражение учения Г.Ф. Шершеневича. Истинным представляется восприятие анализируемой области в качестве творческой подотрасли [28]. Современные отечественные работы по авторскому праву, подспудно или явно предполагающие примат материального, делового начала над личным неимущественным, – в большей мере апология приведенных взглядов. Все они – как в совокупности, так и по отдельности – обнаруживают единственно исходящее от Г.Ф. Шершеневича учение. Исследования нынешних специалистов – последователей классика – надлежит, по всей видимости, считать продолжением цивилистической школы9. Имущественная концепция интеллектуальных прав развивается в направлении расширения коммерциализации [22; 24; 26; 27].

Интересные, самобытные суждения Г.Ф. Шершеневича о природе личных неимущественных прав автора сегодня представляются устаревшими. На них сложно опираться в практической работе, имея ввиду все известные ипостаси практической юриспруденции. Направленность комментируемых суждений на обеспечение свободного оборота капитала остается привлекательной. Но их противоречие идее естественных и неотъемлемых возможностей человека и гражданина, охватывающих автономию творчества (самовыражения), запрет цензуры, неприкосновенность личного пространства и многие другие [29] «энергоинформационные сущности» нематериальных благ, позволяет ставить вопрос об архаичности воззрений Г.Ф. Шершеневича на личные неимущественные авторские права в условиях нынешней гражданско-правовой регламентации.

Личные неимущественные права – неотъемлемая константа творческой подотрасли, самостоятельная и непреложная социальная ценность, закрепленная в системе общих и специальных цивилистических норм. Личные неимущественные отношения включены в предмет частноправового регулирования, о чем прямо сказано в основных положениях гражданского закона (абз. 1 п. 1 ст. 2 ГК РФ). Личные неимущественные права, в том числе те из них, которые неразрывно связаны с автором (право авторства, право на авторское имя, право на неприкосновенность произведения), причислены к нематериальным благам, составляющим одну из групп объектов гражданских прав (ст. 128 ГК РФ). Юридический статус автора, включая лапидарную, прагматичную, концентрированно выраженную совокупность принадлежащих только ему абсолютных возможностей, опосредуется конститутивными положениями Гражданского кодекса и (в нем же) основополагающими нормами об интеллектуальных правах. Состояние принадлежности личных неимущественных прав признается одним из элементов содержания правоспособности. Личные неимущественные права, включая авторские и смежные, легально поименованы. Детализированы положения о защите этих прав и т.д. Все эти меры подчеркивают высокое значение категории.

Автор первичен. Он не просто первоначальный правообладатель, но именно прародитель, положивший начало творческой системе взглядов, мыслей, образов, из которых возникает идеальный объект – произведение. Если исключительное право может быть утрачено в силу тех или иных оснований (путем распоряжения им, обращения на него взыскания, признания недействительной сделки по его отчуждению или предоставлению, ликвидации компании-правообладателя и т.д.), то авторство незыблемо, статично, едино, какие-либо хозяйственные операции с ним и какая-либо его трансформация во внешних отношениях объективно невозможны. Да, «формула» выражения, например, права автора на имя в п. 1 ст. 1265 ГК РФ («право использовать или разрешать использование произведения под своим именем…») отчасти «роднит» это право с использованием (внешний, чисто визуальный эффект и позиция разработчиков – представителей школы), но по своей природе личное право автора всегда является и навсегда останется неимущественным, что бы ни говорили против. Авторство – прежде всего исторический факт (как в масштабах отдельно взятой творческой личности, так и с точки зрения влияния пассионариев – гуру культуры и научно-технической сферы – на судьбы цивилизаций), только затем (или вместе с тем) – правовое отношение и юридическая конструкция. Должен появиться автор во всей силе своего таланта и психологических потрясений (эмоций, чувств, стремлений, усилий, нравственных переживаний), чтобы возникло оригинальное воплощение идеи, чтобы сформировалась новая парадигма. Внедрение «минимальных критериев», конечно, девальвирует традиционные социальные ценности, но это, скорее, субъективный момент (веяния времени, дань «техницизмам»), который так или иначе будет изжит («Осетрина бывает только первой свежести» – М. Булгаков, «Мастер и Маргарита») или исчезнет вместе с цивилизацией.

Выступление автора в роли родоначальника и характер его отношения к своему творческому результату как к собственному «детищу» – исторический сюжет. Марциал первым объявил о краже произведения, назвав вора плагиатором. Plagiator (plagiarius) – согласно Фабиевому закону о покушении на статус человека (Fabia lex de plagiariis), принятому около 200 г. до н. э., это похититель детей; подстрекатель, соблазняющий чужого раба к бегству; а также тот, кто коварством обращает в рабство свободного. От Марциала у авторов вошло в обычай олицетворять личный интеллектуальный труд с ребенком.

Нравственные и естественно-правовые аспекты позволяют настаивать: неразрывная связь творца со своим шедевром «интуитивно угадывается» (Д.В. Мурзин) [41] «во все времена» (Э. Пуйе) [48]. Исключительное право становится одним из системообразующих элементов лишь в определенный и, будем справедливы, совершенно недавний в разрезе хронологии эпох, ясно обозримый в ретроспективе (XVIII–XIX вв.) момент совершенствования авторского права на принципиально новом идеологическом уровне. Отождествление значения подотрасли только с этой новеллой – с исключительным правом, с одной стороны, противоречит логике возникавших ещё в древности и авторитетно признанных (Н.Л. Дювернуа, С.А. Беляцкин, С.С. Алексеев, В.Ф. Яковлев и др.), постоянно усложняющихся социальных процессов. С другой стороны, серьезно угрожает поступательному развитию авторского права и всей творческой подотрасли. Важная для гражданского оборота роль исключительных прав не должна приводить к искусственному завышению и превалированию их значимости. В то же время недопустимо отрицание или «просто» принижение другой, исторически первой и аксиологически безусловной, трансцендентно-личностной платформы авторского права – его опорного концепта; не периферийной, но центральной категории; не «сказуемого», но «подлежащего». Безоглядное (в угоду так называемой свободы оборота) возвеличивание на уровне теории, в норме закона, в судебной позиции фактора действия («сказуемого») при умалении ценности исходно-направляющего фактора («подлежащего») отрицает адекватные изоморфные связи равновеликих абсолютных субъективных возможностей – личных неимущественных авторских прав и исключительного права, а в итоге закономерно приводит к утрате «юрисдикционного генома» правовой системы. Ведь так и разрушаются десятилетиями наработанные социальные связи. Безусловно прав Ю.Г. Басин, напомнивший о значимости распространения гражданско-правовой охраны на разные виды личных неимущественных отношений: «Без этого личные права, не связанные с имущественными, вообще остались бы без правовой защиты, как это нередко бывало в прошлом» [4; 16]. В аккуратных формулировках Ю.Г. Басина видятся и отсылки к эпохальному, сложному этапу развития Отечества (например, 30-е гг. прошлого столетия). Габриэль Феликсович не застал этот этап.

Воистину, дискуссия не о «чистоте»10 и экономической обусловленности, а о жизненности юридических конструкций (и жизни вообще), о практичном и целостном, не выхолощенном и не приспособленном под сиюминутные интересы правовом регулировании.

Любой «посвященный», например, в создание аудиовизуального произведения сможет подтвердить, какие интриги иногда разворачиваются по поводу титров – кого указывать первым (сразу вслед за лицами, руководившими процессом создания шедевра и обусловившими его появление личным творческим участием), кого вторым, третьим и далее (и указывать ли вообще?), каким шрифтом, с какой допустимой скоростью «прокрутки» и каких конкретно фрагментов текста на экране (мониторе), насколько вес'oм вклад технического персонала в создание шедевра и кого относить к «техническому персоналу» (визажист, гример, парикмахер, стилист, мастер маникюра, костюмер – технический или творческий персонал?) и т.д. и т.п. Бывает, эти страсти выплескиваются за рамки рабочих отношений и за пределы съемочной площадки, выходят из сферы компетенции генерального продюсера, режиссера-постановщика, директора кинокартины и переносятся в судебную плоскость. Нематериальные аспекты авторских отношений постоянно («во все времена») напоминают о себе.

Восприятие авторского права через призму имущественного фактора, конечно, препятствует предметной интерпретации ярких эпизодов истории и предыстории института – этот изъян приходится констатировать в фундаментальном, универсальном и прогрессивном для своего времени авторско-правовом учении Г.Ф. Шершеневича.

2.3. Литературные произведения в фокусе авторско-правовой мысли

Показательна концентрация интереса Г.Ф. Шершеневича на определенном предмете – «Авторское право на литературные произведения» [46]. В свете культурологически значимого, но во многом условного с юридической точки зрения деления произведений на три базовые группы (п. 1 ст. 1255 ГК РФ), литературные достижения – один из ведущих объектов авторско-правовой охраны; феномен яркий, изумительный по своей универсальности, многовекторности, влиянию на социум и прочим уникальным характеристикам11, однако не исходный, не единственный, не завершающий в мировоззренческой картине человечества, о чем убедительно свидетельствуют и нынешние цивилизационные достижения.

Авторство и неприкосновенность творческих результатов первоначально фиксируются в древних источниках не только и не столько для письменных12 произведений. Древнегреческий поэт и певец Филоксен услышал, как поют кирпичники, «коверкая что-то из его напевов, и стал за это топтать их кирпичи, приговаривая: “Вы портите мое, а я – ваше”» (Diog. Laert., IV, 36) [18]. Знаменитый живописец Эллады Апеллес, доказывая совершенство своей картины «Конь», «обжаловал» спорное решение, «чувствуя, что соперники получают перевес путем происков» (Plin. Sec., Nat. hist., XXXV, 36, 95) [39].

«Прекрасная культура прежде всего создает великую архитектуру» [6]. «Все старые поэты… брали за образец скульптуру…» [8]. Даже в эпоху средневековья архитектура – прообраз текста, «чьи соединительные штрихи напоминают архитектурную игру» [3]. Неслучайно «идеально сбалансированный» (Ф. Барбье) готический шрифт научных трактатов именовался Rotunda13.

То есть человек овладел фундаментальными знаниями в области точных наук (математики, астрономии и некоторых других), научился изобретательно и величественно строить (дворцы, ритуальные сооружения, сложные жилища, монументальные общественные здания и целые городские кварталы из камня, глины, сырцового кирпича и других подобных долговечных материалов), создавать уникальные малые архитектурные формы и шедевры декоративно-прикладного искусства, живописи и графики намного раньше, чем смог сносно писать и читать элементарные тексты, которые даже с большой натяжкой (с позиции сегодняшнего дня) нельзя назвать «литературными»14. Такой цивилизационный диссонанс! И он тоже должен учитываться, поскольку, как мотивировалось выше, творческая личность «во все времена» настаивала на проявлении уважения к результатам своей интеллектуальной деятельности. Настаивала с того самого момента, как приступила к первым в истории цивилизации творческим актам, что не должно удивлять. Уважение к творчеству суть уважение к личности! Отсюда проистекает акцентированно эмоциональная, однако совершенно точная, яркая характеристика, данная авторскому праву одним из его величайших исследователей – Огюстеном-Шарлем Ренуаром: «священное право, жизненный воздух, без которого человеческое достоинство не может дышать» [49]. Не товар, но достоинство! Не хлеб, но воздух! Не суть имущественное, но священное!

Критическое отношение Г.Ф. Шершеневича к «романистическим» истокам авторского права, сформулированное в русле дореволюционной цивилистической традиции, – это, с позволения сказать, некоторое упрощение подлинной многообразной картины жизни древних творцов и продуцируемой ими величественной социальной реальности. Жизни, которая так или иначе находилась в поле зрения магистратов и известным образом подчинялась регуляторным механизмам того времени.